«Этот день Победы мы приближали, как могли...»

В преддверии 65-ой годовщины со дня победы Советского Союза над фашистской Германией мне хочется рассказать об отце-фронтовике и одновременно выплеснуть то, что давно наболело по поводу охаивания нашего прошлого.

Мой отец Белявский Андрей Григорьевич родился 15 сентября 1919 года в многодетной бедной семье рабочего и домохозяйки. Он совсем не помнил своей мамы – она умерла, когда ему только-только исполнилось четыре года. Плохо помнил отца, который ненадолго пережил жену. Папа по очереди воспитывался в семьях тёток и старших сестёр. Чёрной работы доставалось ему больше, чем другим детям. Жили на Урале, в пригороде Орска. Работали на своих подворьях, подрабатывали, где придётся.

В сентябре 1939 г. его призвали в армию, а в июне 1941 года прямо из армейских казарм он ушёл на Центральный фронт. В 109-ой авиадивизии воевал воздушным стрелком-радистом. После тяжёлого ранения и долгого лечения в госпитале в 1942 году его перевели на Украинский фронт, в артиллерийский полк.

Папа не очень часто делился с нами воспоминаниями, но всё-таки достаточно, чтобы до меня дошло, как страшно, трудно, голодно; холодно зимой, жарко летом; грязно, муторно в дожди; вшиво постоянно было нашим солдатам на войне. Как они готовы были землю есть, любые невзгоды терпеть, лишь бы прогнать фашистов, лишь бы освободить от них нашу страну...

С годами подробности его рассказов стёрлись из моей памяти, а настроение – ненависть к фашистам, жажда Победы – впиталось, кажется, в каждую мою клеточку.

На фронте перед первым боем естественным желанием отца было: если придётся умереть, то умереть хотелось коммунистом. Я не думаю, что папа врал, когда говорил, как свято верил коммунистам, считал великой честью встать в ряды Компартии, но такую честь надо ещё заслужить. Вся его дальнейшая жизнь стала подтверждением того, насколько он предан коммунистическим идеям: всё – на благо народа, всё – на благо страны.

Воевал отец до Победы. Освобождал от фашистов Будапешт, Берлин. Демобилизовался в 1946 году. На работу его отправили в Орский горком партии. Там, в Орске, на первом же занятии в вечерней школе он влюбился в молоденькую «училку», которую тоже направили туда на работу после окончания Иркутского учительского института (был такой в годы войны). Они поженились.

1947-ой – очень голодный год. Беременной маме не хватало витаминов. Однажды она не вытерпела и пуховую подушку, своё приданое, поменяла на головку лука. Тогда, единственный раз в жизни, папа обратился в ГК партии с личной просьбой перевести его в Сибирь, в посёлок Касьяновка, где жили мамины родители. Они держали корову, поросёнка, кур, садили огород. По рассказам родственников и знакомых я знаю, что отца направили директором в Касьяновский детский дом. При папе детдом «встал на ноги», считался одним из лучших в Иркутской области.

...Шахтёрский посёлок Касьяновка – та же самая деревня, где все друг друга и друг о друге всё знают. Когда я, через много лет, студенткой вначале и молодой мамочкой попозже, приезжала туда в гости, со мной все здоровались и говорили: «А! Так ты – дочка Белявского, директора нашего детдома (хотя детдом из Касьяновки ещё в 60-х перевели куда-то в другое место). Как Андрей Григорьевич поживает? Передавай ему привет».

Коммунистов в послевоенные годы посылали туда, где труднее. Мы часто переезжали с места на место. Папа работал замполитом в Черемховском ПТУ. Мы жили на Кировке – район в Черемхово. Потом папу «перебросили» в шахтком на новый Черемховский разрез, шахту № 18. Жили в посёлке имени Сергея Лазо, позже его переименовали в Юго-восточный.

В итоге мы оказались в Братске, где папа работал заместителем председателя постройкома будушей Братской ГЭС. Затем отца назначили заместителем начальника Жилстроя Братскгэсстроя. Мы переехали на левый берег Ангары в посёлок Братского лесопромышленного комплекса (БЛПК), где до сих пор живут мои братья и мама.

Работая в Жилстрое, отец успел «урвать» трёхкомнатную «хрущёвку» на престижном третьем этаже в пятиэтажке.

Братск развивался. Кроме БЛПК строились новые предприятия, организации, учреждения. Все пополнялись молодыми институтскими кадрами. Папа же сумел закончить лишь Черемховский горный техникум. К тому же, отец не мог терпеть несправедливости. Если он, например, видел, как в чём-то ущемляют права или достоинство рабочего, он заступался за него, невзирая на должность обидчика. Папу стали понижать в должности. И, чего греха таить, он пристрастился к рюмочке.

Я с 1973 года живу в Ангарске. С середины девяностых годов редко навещаю родных в Братске. Приезжая в гости, видела, как с каждым годом всё труднее, непереносимее в моральном плане становилось отцу. Подопьёт, бывало, и начинает горевать: «Ничего не пойму: откуда повылазили эти новые коммунисты? Мы воевали, потом восстанавливали и строили новые деревни, города, ГЭС, школы для детей – некогда было отдохнуть как следует. На себя, для себя – постольку-поскольку. А эти? Ты посмотри, что делают. В открытую хапают и хапают, гребут и гребут под себя. И всё им мало. Разве за таких мы кровь проливали? За таких, что ли, погиб мой друг Сашка, закрыв меня своим телом от обстрела «рамы»? Видеть «новых русских» не могу. Как с ними бороться? Так жить – сил никаких нет. И умирать не хочется».

Папа умер 22 февраля 2000 года. Конечно, я провожала его в последний путь; была рядом с мамой десять дней; потом уехала домой. На сорок дней возвращалась в Братск.

Предпочитаю ездить автобусом и ночью. Километров через тридцать от Ангарска уснёшь, а просыпаешься уже перед Братском. Выйдешь из автобуса на предпоследней по маршруту остановке, в Покосном, разомнёшь ноги, вспомнишь песню А.Пахмутовой: «По ночам у села Покосного хороводят берёзки с соснами», вдохнёшь свежесть таёжного утра и ещё раз почувствуешь, насколько тебе всё сибирское – дороги, расстояния, природа – дорого. Насколько это всё – твоё, родное!

Вот и тогда. Я стояла недалеко от автобуса и, несмотря на печальную причину поездки, наполнялась очередной порцией любви к Сибири. Подошёл попутчик, который весь путь мирно посапывал над моим левым ухом. Разговорились. Когда он узнал, что я еду на сорок дней со дня смерти папы, он искренне огорчился: «Андрей Григорьевич умер? А где он похоронен? Мы с семьёй обязательно сходим на могилу. Такой человек умер, такой человек! Ведь если бы не он, моя семья, а нас тогда уже было пятеро, наверное, так и скиталась по общежитиям. Я – разнорабочий. Стоял в очереди на квартиру. Очередь подошла. Мы уже знали, какую двухкомнатную в новом доме распределили нам. Вдруг откуда-то в Братскгэсстрой прислали молодожёнов-специалистов. Не помню, каких именно специалистов, но нашу квартиру хотели отдать им. Я – к Андрею Григорьевичу. Не знаю, что и как он делал, только ту «двушку» получила моя семья. Не мне одному, «неблатному», помог он получить квартиры, пока работал в Жилстрое. А шли к нему люди не только с жилищными проблемами. Постараюсь сегодня некоторых найти. Помянем его».

Вот потому для меня образец настоящего коммуниста – мой отец. Вот потому, когда я читаю или слышу: «Да-а, эти коммунисты разворовали, угробили Россию» – мне хочется возразить: не коммунисты, а враги Советского Союза, которые пробирались в ряды Компартии любой ценой, и под личиной борцов за правое дело исподволь подрывали, извращали, уничтожали гуманные идеи коммунизма: живи, учись и работай на благо других, на благо страны.

Мне до глубины души обидно, что советских людей «шутники» обзывают «совками», а недотёпы повторяют это за ними. До слёз горько, что некоторые «умники» и «знатоки истории» пытаются переиначить, перелицевать значение освобождения Советского Союза от фашистских захватчиков. Моя бабушка назвала бы их мракобесами.

Вот и хочу сказать, особенно нашей молодёжи: слушайте да услышьте, Кто и Что вам говорит; смотрите да увидьте, Что творится вокруг вас; уясните, в конце концов, какие духовные ценности мы потеряли.

Татьяна Стрельникова